Svetlana Blomberg (Светлана Бломберг)

Первый встречный,
если ты, проходя,
захочешь заговорить со мною,
почему бы тебе не заговорить со мною?
Почему бы и мне
не начать разговора с тобой?



Много лет назад, во времена всеобъемлющего советского дефицита, был у меня один знакомый книголюб. Многие книги в его собрании имели библиотечные штампы. Кое-какие издания он «зачитал» у знакомых. Некоторые  стянул прямо с книжного прилавка. Когда я  пеняла ему на то, что красть грешно, он возражал: «Подумай сама, кому нужно прижизненное издание Блока в профсоюзной библиотеке кондитерской фабрики?» Или: «У Ивановых Фрейд и Юнг стояли на полке, потому что гармонировали с обоями. Я их спас!». Книги он охотно давал читать, только вел им строжайший учет и брал денежный залог. Философия этого человека опиралась на постулат, что кража книг – это не кража вовсе. Денежный эквивалент издания для него был не существенен, он его игнорировал, потому и не считал такую кражу грехом. А информационная и духовная составляющая книги, по мнению этого библиофила, не имеет цены и принадлежит всем…

Кража —  это присвоение чужой собственности. Кто-то имеет информацию (кино, музыка, текст). За право получить именно эту нужную вам информацию  вы должны заплатить. Нам кажется, что таков закон природы. Ничего подобного!

Информация во все времена стоила дорого, тот, кто владеет информацией, имет власть. Потому-то в древности рукописные книги хранились за семью замками. Потом новые технологии изменили мир – наступила эра печатного станка. Власти в Европе не были заинтересованы в широком распространении грамотности, духовенство, которое обладало эксклюзивным правом на чтение книг, встретило печатный станок в штыки. Книгопечатание объявлялось происками дьявола. Наравне с авторами не угодных церкви книг, преследовались и те, кто их брался печатать. Книгопечатание и грамотность ассоциировались с вольнодумием — манипулировать безграмотными массами всегда проще. Власти и церковь пытались взять это ремесло под контроль, но ничего у них не вышло. Наоборот, запрещение текста создавало ему рекламу. Издатели доставали список запрещенных текстов и тайно печатали именно то, что в него входило, потому что запрещенное всегда вызывает особый интерес, а следовательно, и продать такие книги из-под полы можно выгоднее. Издатели эти не были каким-то отребьем общества, наоборот, считались весьма почтенными и уважаемыми господами. Официальные издатели выходили из себя, обзывая своих коллег «пиратами». Власти  пытались их запугать, бросая в тюрьму, но это не помогло. Благодаря репрессиям новая технология  развивалась только быстрее, формируя своих пользователей, копирование информации оказалось тесно связано с социальными переменами. В Европе широкое  распространение информации  сыграло огромную роль в воспитании свободного духа, проложило путь к Просвещению.

Сегодня так называемая кража информации стала обыденным делом. Те, кто покупает лицензионные фильмы и музыку, остались в меньшинстве. Никакие воззвания к совести «пиратов» не имеют действия – никому не стыдно – люди, подобно моему знакомому библиофилу,  не ощущают ценности носителя информаци (в нашем случае -книги) и ценности труда автора. Собственно, скачивание информации из Интернета не совсем кража, как, к примеру, кража чужого имущества. Кто-то до вас уже украл или даже купил эту информацию и раздает другим бесплатно. При этом вы не несете никакой ответственности за действия того, кто вам эту информацию раздает даром. Но специфика сетей такова, что пользователь одновременно и скачивает, и раздает. И получается, что он все-таки незаконно распространяет принадлежащую кому-то информацию. По закону за это надо нести наказание. Судебные процессы над владельцами серверов  и над пользователями ворованного софта не становятся уроком другим – тот, кто пристрастился воровать хорошее кино, больше не побежит за ним в магазин, глупо покупать компьютерную программу, когда можно ее получить бесплатно.

«Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать», — для того, чтобы успешно донести свое творчество до публики и при этом заработать, автор обращается к посредникам. Издатель  не благодетель, поддерживающий культуру, он действует вовсе не в интересах автора, который получает всего лишь какой-то процент от продажи книги. Посредники — сторожевые псы авторских прав, больше всех озабочены сложившейся ситуацией.  Они крепко зажали в зубах свой кусок информации и не намерены им делиться иначе как за деньги. Именно они призывают ужесточить законы, которые бы игнорировали свободу и приватность пользователей компьютера. Инициаторами судебных процессов о защите авторских прав в основном выступают не авторы, а посредники. Они же имеют возможность бессрочно и безвозвратно отчуждать у автора права. Случается, что информация так и не доходит до потребителя, потому что у посредника есть на это свои чисто коммерческие причины: «Так не достанься ты никому!» — решает он. Так случилось с фильмом Юрия Кары «Мастер и Маргарита», который 17 лет лежал на полке из-за разногласий режиссёра и продюсеров. В споре участвовали также наследники авторских прав, весьма далекие от самого Булгакова, которые не уступали и свой кусок от пирога.

В конце концов, не только у производителей и посредников есть права, право граждан на информацию является одним из важнейших политических и личных прав человека. Информационные права, закрепленные в Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод, подразумевают также свободу поиска информации. Посредники, понятно, ни за что не отдадут свою власть без боя. Однако и «пираты» не сдаются, объединяются в партии, которые  даже имеют представителей в Европарламенте. По сути, утверждают «пиратские партии»,  тиражирование информации в Интернете делается легко и совершенно бесплатно, копирование файлов — это не производство книги или фильма, в которое издатель или продюсер вкладывает средства и заинтересован, чтобы продажа их окупила. Их не устраивает, что Конвенция о киберпреступности рассматривает нарушение авторских прав в Интернете как уголовное преступление. Провайдеры не желают выступать в роли стукачей и докладывать, чем занимается их клиентура, опасаются за сохранность файлообменных сетей, потому что не несут ответственности за то, что на их площадке тиражируется какая-то информация. Короче говоря, новый экономический уклад не дает вести дела об информации по-старинке.

Разумеется, авторы должны получать деньги за свой труд, их не может радовать, что кто-то пользуется их произведениями бесплатно. Однако автору безразлично, откуда к нему будут поступать деньги – лишь бы платили. Поэтому устаревшее звено в этой цепочке – посредник. Именно здесь и надо что-то менять. Общественные отношения в информационной сфере изменились, с этим надо считаться. Нужен механизм «монетизации контента» – новые механизмы получения авторами материального вознаграждения за творчество, и не напрямую от продажи информации, как прежде, а посредством сопутствующих сервисов. Например, создатели видеороликов бесплатно выкладывают свои произведения на YouTube, в случае, если ролики становятся популярными, то Google, который сейчас  владелеет YouTube, сам связывается с создателем и предлагает повесить свое рекламное место рядом с его роликом, а за каждый клик по рекламе платить автору живые деньги. В случае успеха Google  популяризирует этот ролик, а заодно и свою рекламу. Таким образом, произведение становится популярным, потому что на самом деле представляет интерес для публики, потому что оно на самом деле качественное,  потребитель получает его бесплатно. И все довольны. Очевидно, требуется не ограничивать и наказывать, а создавать новые экономические отношения, что под силу коммерческим организациям. Вот в этом направлении и надо было бы  мыслить, а не выкручивать руки тем, кто тянется к знаниям и готов делиться ими с другими.

Если заглянуть в историю, то напрашивается вывод: никакаие репрессии не могли остановить вновь обретенные способы распространения информации. Ворота уже сметены, стражи развеяны, человечество использует появившиеся возможности для самовыражения, творчества и обучения.

29
Янв

cover

Читать далее »

16
Янв

Стихи

16[2]

С т и х и

*
Ковчег бумажный еле на плаву –
Не тягостны заботы и сомненья,
Но тяжек сон – янтарную смолу
Он льет в пробоины убогого строенья.
В тюрьме плавучей, в четырех стенах,
Мы спим, не различая голос шторма,
Из века в век скитаясь на ветрах
Безропотно, смиренно и покорно.
Бумажный голубь не покинет клетки,
Не бросит узколистной ветки…
И радуги не видя над собой,
Не ведаем, как тяжек наш покой.

Мой Михаэль

Архангел Михаэль – связующее звено между человеком и божественным началом: его имя в переводе с иврита обозначает «кто как Бог». Михаэль покровительствует еврейскому народу, ограждая его от бедствий.

1
Когда ты уйдешь – я пойду за тобой
В заветные страны.
И если в том мире ты станешь рекой –
Я лодкою стану.

Скрижали спят в скинии золотой
В Ковчеге Завета…
И если в том мире ты станешь сосной,
То я стану – ветром.

А беды, которые перешагнем,
Забудутся прочно…
И если в том мире ты станешь огнем,
То я стану – ночью.

А.Т

2.
Среди ночи вдруг осветился лес,
и померкла звезда за звездою.
Это мой Михаэль спустился с небес,
чтобы нас увести за собою.
Черным камнем пригород канул в сон,
ни одно окно не светило.
Ни мычанья, ни лая… Пустой перрон.
Проcтучали вагоны мимо.
И пока он плутал в железных путях
и о стрелки во тьме спотыкался,
горожане горели в страшных печах,
только пепел в небо вздымался.

3.
Я металась день ото дня
В лабиринте грязных дворов.
Листья жгли, шел дым от костров…
«Михаэль, не оставь меня !»
Но уже завершился путь.
Тех, кто избран, повел конвой.
Лист осенний желтой звездой
Опустился ко мне на грудь.
Подхватила меня, подняла
Потащила по льду метель.
Мой спаситель, мой Михаэль
Распростер надо мной крыла,

Уриэль подтолкнул : «Иди!»
Рафаэль сдул звезду с груди.

4.

Мой Михаэль, смотри, ушел трамвай,
и ты пешком вернешься в строгий рай:
Ручные звери, стриженый газон…
Ты так устал, ты слишком потрясен.
Неделя праздников у нас в календаре –
Мы, взявшись за руки, ходили по земле,
Мы ехали в метро, тряслись в трамвае,
Все остановки мимо проезжая.

Не узнаю деревья и траву.
Мне все не так, и все уже иное.
Я здесь жила в томительном покое
Взаимности, но больше не живу.

5

Мой Михаэль взъерошен и промок —
холодный дождь в пути его настиг.
Я вспоминаю странный наш язык —
согласные, как пух, и гласные — как вздох,
включаю чайник, вынимаю мед,
из трав земных завариваю чай…
Не удержать — обсохнет и уйдет
в свой строгий рай, непостижимый рай.
Побудет — и уйдет, когда захочет,
Оставив мокрое перо меж строчек.

*
Псалом 136
На вербах родины, на их ветвях
Оставили мы арфы и свирели.
На реках вавилонских мы в цепях,
Но требуют от нас, чтоб мы запели.
Но как нам петь, когда перед глазами
Пожарища, в ушах – предсмертный крик?!
И пусть навек отнимется язык,
Когда мы станем вашими шутами!

*

Идем бесконечным Арбатом,
бензином и пылью дыша.
Послушно шагаю за братом.
Во мне истлевает душа.
Москва утопает в пожаре
заката, но на беду
пожарные на бульваре
играют марши в бреду.

«Назад не глядеть!»- заклинают,-
«Вперед!» На стоянках урчат
такси, как голодная стая
зеленоглазых волчат.
» Вперед!» Но и этого мало,
и огненная змея —
река выползает, как магма,
под красные стены Кремля.
За нами — Содом и Гоморра,
и я оглянуться боюсь
назад, в этот хаос, в кототрый
сползает горящая Русь.
Очнуться! Оборотиться!
И с правдой на мертвых губах
повиснуть, как глупая птица
на спутанных проводах.

1972

*

Смотри же, падает звезда
На дно канала!
Она светила нам всегда –
И вот упала,
Сливаясь прямо на глазах
С гнилой водою.
Но ангел
ранку в небесах
Прикрыл собою.

*
Анапа

Своя страна для эллинов тесна:
Присели на пороге гор Кавказских.
Им ноги лижет море в пенной ласке,
Их охраняет горная стена,
Их невода удачею кишат,
Ладьи везут товар краснее солнца…
Но души-ласточки в Элладу улетят,
Едва зима Горгиппии коснется.

*
Тягучий теплый мед не иссякает.
Наполнен до краев сосуд,
Но смерть пока еще с тобой играет —
Душа уйдет на несколько минут,
У Господа покормится с руки,
Небесных зерен вдоволь наклюется,
Постранствует и вновь домой вернется —
За стены каменные, под замки.

*
Мой проводник во времени,
Куда летит вагон?
И как тебя по имени?
Твой поезд – сон.
Чай горький, залпом выпитый…
Но кто любовью сыт?
В стакане бьется ложечка,
Вагон летит.

*
В поезде ночь. Все спят.
Темень. На шпалах смоль.
В окна сбоку летят
звезды — сахар и соль.
Никто много дней подряд
высунуться не смог:
душу сносило назад,
как сигаретный дымок.
Мимо, мимо бегут
сонные города…
Куда я держала путь?
Зачем забрела сюда?
Кто решил, что составы
надо тащить во тьму,
и по какому праву
доверилась я ему?

*

Ты на финских санках под снежком.
Ты – в узорной шапке с гребешком.
Ты – король проселочных дорог!
Отшвырни дорогу из-под ног,
Не придерживая за собой ветвей –
Пусть хлестнут отставших побольней.

*

Всенощная во храме.
Он до самой зари
как драгоценный камень,
светится изнутри
Давние наши встречи.
Кладбище и луна.
Мальчик — церковный певчий.
Я — городская шпана.
Я в чьи-то сады летела.
Ты — праздновал Яблочный Спас..
Слишком разное дело
делал каждый из нас.

*

Шамир*

Шаг веков беспощаден и строг.
Были горы– станет песок.

Привалюсь к раскаленной скале, —
Путешественница-побирушка.
Хлеба каменная горбушка –
Вот и все, что досталось мне.

Но в горбушке завелся червь:
Он с рожденья точил сухари.
Жаждой дела переболев,
Начал камни грызть изнутри.

Строить Храм или рушить дома?
Как жить дальше? Не знаю сама.

* Шамир – волшебный червь, который способен дробить камни одним прикосновением. С помощью Шамира царь Соломон построил Храм в Иерусалиме.

*

Стирка на берегу залива.

По моде взбитые волны
Чуть-чуть приглажу рукой.
Похлопаю благосклонно
застиранной простыней.
Словно астральное тело,
пар над корытом повис.
Вешать – не женское дело,
если над морем бриз.
Дыбом вставая, взметаясь
и отбиваясь от рук,
трусики, в стаи сбиваясь,
рвутся к теплу, на юг.

*
В этом саду был розовый куст
И яблоки с красным боком.
К ветке нечаянно прикоснусь –
Плод сорву ненароком.
Сколько находок, столько утрат —
А розы не мне достались…
Но счастье уж в том, что был этот сад,
Где радость и грусть сплетались

*
Cквозь искусный витраж
виден хмурый угол двора,
дальше – лес,
где покинуты гнезда
и разворованы тайны.
Сварен суп и помыта посуда –
и вот мне пора,
я сошла, как всегда,
на остановке случайной.
Луч случайно слетает с небес
на витражи.
Нет случайностей в мире,
и это –
моя аксиома.
Дай мне Бог не увидеть,
как рушатся этажи
из нелепых случайностей
возведенного дома.

***

Я привыкаю жить на сквозняке,
По нитке покрывало распуская,
Я зажимаю сердце в кулаке,
Чтобы не вырвалось и не вернулось в стаю,
В цыганский табор облаков и звезд –
Лучи да тучи приручив, скитаться,
У ветра в гриве бубенцом болтаться…

Но мир меж нами разведен, как мост.

*

Август

Тропинка вдоль заброшенного сада.
Кусты обрызганы парным дождем.
Старуха-яблоня задушена плющом :
Три яблока – вот вся ее отрада.
Но где же этих мест извечные враги –
Мальчишки из домов окрестных?
Состарились и в землю полегли,
И в красных яблоках опять воскресли.
Походкой тяжкой к яблоне придет
Беременная женщина босая
И яблоки с собою унесет,
К груди их, как младенцев, прижимая.

*

Между листьев опавших каштан отыскать,
Обогреть, как пропащую душу,
На холодный залив оглянуться – понять:
Море – лишь продолжение суши.
Нет границы условнее, чем горизонт.
Лепет совести прячется в хоре
Звезд и листьев, слетающихся в хоровод.
Небо – лишь продолжение моря.
У костра, наблюдая за танцем огня,
Словно к брату, тяну к нему руку.
Я уверена: он не обидит меня.
Он и я – мы родные друг другу.

*

С порога скидывая все печали,
И отодвинув быт на край стола,
Как в омуты, бросались в зеркала
И утонуть друг другу помогали.

Об острые ступени в хрупкий храм
Царапали мы души постоянно,
Но, возвращаясь по своим углам,
Старательно зализывали раны.

Пусть боль и риск – смертельная игра,
В двойную жизнь бросались безоглядно.
Но, может статься, что придет пора –
Не хватит сил, чтоб вынырнуть обратно.

*
Можно с прошлым спорить и сражаться,
Можно с тем, что было, согласиться.
Нужно — но никак не научиться
никогда назад не возвращаться.

*
C неба льются осколки
хрустального замка.
Королевская дочь –
проститутка и наркоманка.
А король – алкоголик,
наследник престола – бандит.
Королева со смены вернулась
и спит.
Такова цена искристого снега,
кружев инея, звездного фейерверка.
Им босыми ногами по стеклам идти,
Им – утраченный дом, а нам – конфетти…

*
Как закладку из сказок дождя,
Я поймаю лист на лету.
Я хочу на весах октября
Взвесить истины – эту и ту.
Эта – яблоком ляжет в ладонь
И придется как раз по руке.
Та – все мечется в березняке,
Из рябин иссекая огонь.
Эта – рыжая кошка в тепле,
Та – как белка на старой сосне,
Эта – малый ребенок во сне,
Та – как всадник на скакуне.
Эта – преданность без любви,
Та – предательство от тоски.
С этой — ты жила и живи,
Ту — ветра разнесут на куски.

*
Как твоя жизнь, лесная травинка моя?
Все ль тебе ладно? Солнца и влаги хватает?
Дышит шуршащая суть – суета бытия —
Как бумага из принтера, дни вылетают.
Жесткими дисками годы ложатся во ствол,
Лес как архив мелодий жизни и смерти.
Ландыши поят нектаром забвения пчел,
Белыми пальцами перебирая всемирные сети,
Выстелют свой хоум-пейдж мхом и травой,
тонко заткут кружевною березовой тенью…
Что это было? Со мной, не со мной?..
Помнишь меня? Хотя бы солги во спасенье…

*

Л.Е.

Какие были игры и затеи,
и топот, и мячей тяжелый стук!
Взахлеб глотал любой привычный звук
наш школьный двор:
он знал, что опустеет,
дождь вскоре смоет яркие ковры,
начерченные на асфальте мелом,
и ветер по площадке опустелой
протащит шлейф конфетной мишуры,
и как вода, над мячиком трава
сомкнется, заживут колени…
Промчится лето, минет жизнь сама…
Прости. Запри ворота.Нет спасенья.

*
На этих кладбищах свои порядки:
Сюда тайком покойника несут,
Зароют, успокоенно вздохнут
И быстро убегают без оглядки.

И что смешно: покойник жив в миру,
Он вертится в житейской круговерти,
Он ест и пьет, не ведая о смерти,
Играя с ней в беспечную игру.

Сегодня я одна из скорбных сих,
Кто закопал поглубже прах постылый.
Прощай, любовь! На кладбищах твоих
Еще одна прибавилась могила.

*
Это воздушное кружево,
Пожалуйста, прошу осторожнее,
Одно неверное движение –
И вы распустите меня по ниточке,
А другого такого узора
Нет нигде в мире
И никогда уже не будет.

*
Поле очнулось в холодной росе.
Треснуло яблоко с червоточиной.
Лопнул фонарь на пустынном шоссе –
Брызги стекла на рифленой обочине.
Время подвохов с багрянцем и золотом,
Время предутреннего ветерка,
Света дневного в лампах расколотых,
Красного яблока и молока.

*
Сгустился мрак со всех сторон,
Спит рыцарь городской,
И будет город занесен
Не снегом, а тоской.
По крыши заметет дома,
Сугробы глубоки.
Лишь детям радостна зима –
Такие чудаки!

*
Что делать мне, заложнице зимы?
Декабрь с утра канючит, как убогий,
Тепла и ласки, а с приходом тьмы
Колючей крошкой сеет по дороге.

Спаси меня! Смотри: мой дух ослаб.
Что соткала, всё расползлось на нити.
Идет циклон, растлитель снежных баб,
Знамен затасканных коварный развратитель.

Спаси меня! Мечтаю улететь
В твои края, где перед новым годом
Поют и пьют, где могут отогреть
Горячим чаем, вересковым медом.

*
Ты прячешься за множеством затей,
Спокоен, если «нет» и если «да».
Ты не пускаешь в этот мир корней,
Взлетишь, не разбегаясь, – но куда?
Сполна оплатишь ледяной покой —
Исчезнет разом из-под ног земля.
Когда ты скажешь: «Милая моя!» —
Никто не отзовется: «Милый мой!»

*

Петербург

Злом ли, золотом
грифонов не купить.
Чутко дремлют львы
у своих дверей.
Сфинкса надо бы
как-то приручить,
Но не приручить
городских зверей.
Чуть замешкаешь, —
постамент пустой:
Нет ни всадников,
ни лихих коней.
Снег увяжется
следом за тобой,
Весь в подпалинах
мутных фонарей.

*
Ах, какие туфельки!
Белый атласный верх, серебряная пряжка,
благородно скругленный носок
и тонкий каблучок, который, наверное,
так звонко стучал бы
по белому камню
иерусалимских мостовых!

Я бы никогда не бросала их в прихожей
как попало,
а протирала после каждой прогулки и складывала в коробку…

Но они так и останутся по другую сторону стекла
на витрине
В музее Аушвица,
А я
каким-то чудом
стою на этой.

*

Безвременье

Вот день отошел, в себя не придя,
без покаянья.
Поля залегли в предвкушеньи дождя,
полны ожиданья.
Где небо сворачивается в рулон
засвеченной пленкой,
неведомый путь дрожит,-раскален,
над старой бетонкой.

А вещи и имени вместе не быть —
союз их распался.
Беги без опаски туда, где ступить
никто не решался.

*

В нашей стране, окруженной врагами,
Мы апельсины пинаем ногами.
Жизнь изнурительна и дорога,
Каждый отчетливо знает врага.
Не из арабских селений грядет он,
Самоубийца, взрывчаткой обмотан,-
Смотрит из зеркала после вчерашнего…
Где еще встретишь такого же страшного?!

*

В ту осень мы не наблюдали чисел,
И как ночлежка, жизнь была убога.
Запрыгали обрывки старых писем
По глинистым расхлябанным дорогам.

Мы видели, что осень уступает,
И золото свою теряет ценность,
И за бесценок ветер покупает
У леса наготу и откровенность

Мы приучили тучу к нашей крыше,
И дождь к нам неизменно возвращался,
А рыжий кот в листве такой же рыжей
Себя не различил и потерялся.

*

«Да как же так?» — шептали мне кусты.
«Куда? Зачем?» — вослед скрипели двери.
Чужая жизнь шагнет из темноты,
И кресла выгнут спинки, словно звери.

А за окошком – дождик проливной,
Но гром – не гром, игрушка-погремушка.
Самообман, иллюзия, ловушка.
Зачем я здесь и кто это со мной?

Я, кажется, сюда на праздник шла?
Он кончился до моего прихода.
Остались чашки посреди стола
Да календарь ненынешнего года.

*

Девочка провожает кошачьим взглядом
снующий меж машин велосипед
парень едет
небрежно прижимая большое зеркало локтем
как уверенно сидит он в седле
как настойчиво крутит педали
перебегают зеркало
два манекена в витрине
старушка с палочкой
семейство с детской коляской
мальчишка на роликах.
девушка на шпильках
блестящий шекель
собака
пара хасидов в черных шляпах
воробьи в драке за муху
мужские трусы на веревке

*

Если, не замышляя побега,
Только раздвинуть морозные перья, —
Видно зависливые деревья
Не выносящие тяжести снега.
В панике ветра льдинки-снежинки
От фонаря начинают круженье,
И потому на этой картине
Так пересвечено изображенье.

*
За что зацепиться? За цацки акаций —
Медовых соцветий дождь золотой?
Я воздух тягучий сминаю рукой,
и не за что, не за что удержаться!
Ты станешь мне мстить парфюмерным удушьем
Магнолий, гибискусов, орхидей,
Дождями промозглыми, летнею сушью
Но все же любви не получишь моей.

*

Клад обнаружен, растрачен, развеян —
золото Партии Солнечных Пятен.
Мшистый пригорок в деревьях уверен,
честный ручей кристально прозрачен,
млеет клубника по огородам,
на брудершафт пьют вьюнки и ромашки…
Мельничных крыльев шальные замашки
выведут тени на чистую воду.

*

Блок из Варшавы

«Когда вы стоите на моем пути,-

Говорил он мне, пока я помогала ему надеть
заплечный мешок,-

-Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите
И презираете свою красоту —
Что же? Разве я обижу вас?»-

Он протянул мне кусочек сахара.
И где только раздобыл?!

— «О, нет! Ведь я не насильник,
Не обманщик и не гордец,
Хотя много знаю,
Слишком много думаю с детства
И слишком занят собой.
Ведь я — сочинитель,
Человек, называющий все по имени,
Отнимающий аромат у живого цветка.
Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
чтобы мы с вами встретились лет через десять,
тогда и поговорим.»

Он махнул рукой
И побежал к рабочей колонне,
Которая собиралась у ворот гетто.
Овчарки надрывались от лая.

На ходу обернулся и крикнул:

— Право, я буду рад за вас.

Через десять лет мы встретились –
Два облачка над Варшавой.

*

Под небом северного Тель-Авива

Многоэтажка на Аялоне
доходного зодчества,
Сыграй мне мелодию на домофоне –
«Сто лет одиночества»
В честь таракана, ползущего в лифте
В пентхаус
на ПМЖ —
вкусил он отравы
в ходе забавы
с сородичами
в гараже.
В Кейсарию мчится
Лихой «ягуар» —
Где кэш шелушится,
Как лишний загар.
По Аялону
Несутся машины
Как рыбы на нерест,
В потоке хамсина,
Блестя и скользя
Сквозь воздушную слизь
К бездонному морю
По имени Жизнь.
Навстречу – другие,
Боясь не успеть,
К бездонному морю
По имени Смерть.

*

Не мессией, а просто в Нацерет-Иллите родиться.
Жить в приземистом доме с видом на гору Тавор.
По базару слоняться, в арабку влюбиться,
Запираться в сортире, чтоб передернуть затвор.
Отслужить и уехать в Тайланд разбираться с собою,
Встретить лучшую девушку в мире, ораву детишек растить,
Развалиться в неверной тени эвкалиптовой хвои,
Жарить мясо на гриле, наргилу с травою курить.
Воду пить как вино, заедая фалафелем с тхиной,
Песни петь на слова, что идут, как дожди в январе,
И по жизни пройти, как по водам, минуя глубины,
Умереть и оливой родиться на той же горе.

*

-Не пожалей мне ласковых слов-
Все ли ты их еще помнишь?
Летний словарь многословных лесов
Я отошлю тебе в помощь.

-Слов этих я не найду в словаре –
сгинули вместе с листвою.
Так тяжелы снега на траве,
Но не болит неживое.
Я не хочу ни воды, ни вина,
Зря ты над хлебом колдуешь.
Я не припомню твои имена.
Значит, ты не существуешь.

Хутор

На расхлябанном проселке
Снега с грязью по колено.
День июльский,как иголка
Затерялся в стоге сена.
Стог стоит  на поле мглистом,
Пахнет клевером, любовью,
И пучок травы душистой
У хозяйки в изголовье.

Ноябрь
Ноябрь помнит, что была тоска,
что после теплых дней пришла усталость.
Усталость отвалилась.Что осталось?
Ни яблока в саду, ни в поле колоска.
И скоро туч и снега суета
подхватит лист, оторванный без боли.
Лоскут души трепещет в чистом поле.
Жизнь выкипела и душа пуста.
В тумане растворился путь.
Все связи обрывает осень.
От корня оторвет и бросит,
обшарит мир, чтоб каждый ствол обдуть.
Пусть в каждой капле мутного дождя
отражены известные пределы, —
но умирает каждый за себя,
хотя, когда-то гимны шелестя,
вся крона дерева была единым целым.
Бессмысленно цепляться за стволы.
Нет, не оттянешь срока, что отпущен.
Лист бьется в ужасе перед грядущим,
снега которого белым-белы.

*

Он шагал весь день из последних сил.
Засветилось во тьме окно.
Он вошел в избу и воды попросил,
и ее превратил в вино.

Молодая вдова по глаза в платке
разводила огонь в печи.
Он погладил ее по смуглой руке
и накинул наряд из парчи.

На столе — не глиняные горшки,
а хрусталь и китайский фарфор…
Он ушел. Все исчезло.Хозяйка с тоски
целый день белила забор.

*

Перед Пасхой

Все страсти переводят в низкий штиль
сугробы снега, грязные уроды.
Холодный ветер поднимает пыль,
и пестрый мусор водит хороводы.
Конфетный фантик счастлив этим днем,
который на крыло его поставил:
он воспарил над мусорным бачком,
а ветер в воздухе его расправил.
Шатается мужик навеселе,
как отмороженный листок дубовый.
И город, как покойник на столе,
лежит у моря, ко всему готовый.
А в городе — у каждого жилье,
где каждый в одиночку глушит зелье,
как таракан отраву. Но питье
дурманит голову и не дает веселья.
Мессия медлит…

*
Пусть нас уносит в Никуда,
и не спастись.
Пусть не останется следа —
не суетись.
Людская жизнь — она была
всегда такой:
лишь след от птичьего крыла
в воде речной.

*

Равнодушные дети ранних насквозь промерзших трамваев,
насильно разбуженные, насильно одетые –
валенки, мутоновая шубка, варежки на резинке,
за ночь подсохшие на радиаторе,
зевок на пустой желудок.

Трамвай тащится в анемичном свете прожекторов
в самый гиблый, сырой предрассветный час
вдоль бесконечных заборов
из Копли вверх, на Маяка,
с Маяка – вниз, в Копли –
недетская карусель,
встречные перевозки обреченных –
тебя все равно оторвут от мамы
и уведут
есть манную кашу и пить кофе из цикория.

Никто не знает, когда разомкнется круг, трамваи сойдут с рельсов
и потащат от привычного ужаса в неизвестность.

*
Среди нас обретают пристанище детские души
В мире глупых запретов и четких ненужных границ.
Примеряют одежду, смеясь и условности руша,
И сдирают ее, если жмет,
Теряясь средь масок и лиц.
Эти легкие души попробуют разные формы
Ради той, что сойдется точь-в-точь и станет навеки собой,
Станет именем, прочным сосудом и нормой,
Станет личным застенком и одиночной тюрьмой.

*
Станет мне скучно.Ни свет, ни заря
выйду на площадь и встану посередине.
Чья это площадь? Просто ничья.
Имя Свободы дано ей по этой причине.

Меня подхватит весенний смерч.
Я буду плеваться чешуйками ольховых почек
в глаза всем встречным, чтоб им не успеть
затормозить мой полет и сделать его короче.

Как жаль! Ты со мною не будешь там:
ты — обладатель лично своей свободы.
Богач! Но я грошик тебе подам
из тех, что солнце бросает в воды.

*
Гитарист
Выщипывает музыку
Из тяжкого тучного тела ночи.

Дешевый плюш южного неба
особенно хорошо шел когда-то на портьеры.
Помните — к нему еще давали жестяную луну –
«пришей сам»?
Еще и сейчас
кое-где в выбитых окнах тель-авивских трущоб
Ветер трепет синие плюшевые лохмотья,
А луна до сих пор сияет как новая.
Женщина вспоминает
И мотает клубок звездной шерсти –
Свяжет старику фуфайку,
Чтобы стало тепло на сердце.

*

Судьба пометит эту дверь крестом
И взломщику безвременье укажет,
И он к тебе ворвется с топором,
Твой мир порушит и тебя повяжет.
Как хорошо, что хлынувшая кровь
Глаза зальет и от тебя укроет:
Не золото он тащит, а любовь,
Не образа, а самое святое.
Ему богаче все равно не стать:
Любовь и совесть – ветхие одежды!
Но ты-то! Ты останешься лежать
Среди осколков веры и надежды.

*

Тель-Авивская набережная

Море по привычке приласкает
Яффо, как законную жену.
Смуглый мальчик
камешки бросает
в жестяную ржавую луну.
В звездном коммунальном коридоре
меж землей и небом —
одинок,
он босой ногой толкает море
в надоедливый тяжелый бок.
Тени, словно тряпки и  пожитки,
брошенные в спешке на песке.
Город белой шоколадной плиткой
Оплывая, тает вдалеке.

*

У Летейского берега все оставляет душа –
Так легка и свободна – корма под ногой не качнется,
Ступит в лодку и даже не обернется,
И в Загробное царство ладья поплывет не спеша.

Из жилища изгнанница, плачет любовь над водой,
Как ребенок покинутый, мечется в горе сиротка.
Смерти ей не дано, и ей страшно быть теплой, живой,
Возле мертвой реки, где плавает черная лодка.

А у нас за окошком надежно горят фонари,
Все уснут, но мне спать чье-то горе мешает.
Я иду к тебе, слышишь, не плачь, потерпи до зари,
Отдохни, пока легкий туман берега укрывает.

Мы вернемся с тобой в это страшный и горестный дом —
Пес и кошка следят, как в печи догорают поленья,
И не спит человек, что со мною едва ли знаком –
Я хочу стать покоем его и его утешеньем.

*

Улеглась суета отошедшего дня.
Длинный Герман, как прежде, влюблен.*
Как ему надоела людская возня!
Он устал от гербов и знамен.
Как девчонка шальная, звезда подмигнет
Спекулянтам в торговых рядах:
Мол, покуда любовь в этом камне живет,
Город наш не рассыплется в прах!

*Согласно легенде, Длинный Герман (башня замка Тоомпеа, где расположено правительство Эстонии) влюблен в башню Толстая Маргарита. Он ее видит, она его – нет.

*

Твоя остановка.
Что ж ты медлишь?
Застыла в дверях,
оглядываешься.
Ждешь, что кто-то бросится вдогонку:
«Постой! Не уходи!»?
Как бы не так.
-Да ты выйдешь, в конце концов?! –
И толчок под ребро.
В самом деле,
В этой поездке разорвали в клочья душу,
Стоит ли жалеть об оторванной пуговице?

*

Полоса отчужденья

Полоса отчужденья… Когда наступает весна,
я шагаю, охвачена жаждой движенья
вдоль железнодорожного полотна
к полосе отчужденья.

Лай собак, скрип колес и людей голоса-
жизнь идет за кустом раззолоченной вербы.
Свой закон — отчуждения полоса:
мир любви, мир надежды и веры.

Под неистовым солнцем рельсов блеск голубой…
Неизбежно обратное возвращенье…
Жизнь,как поезд, мелькнет. Я стану травой
в полосе отчужденья.

*

Непрочные шаткие стены – бамбук и картон,

Дракон пучеглазый, искусственно-шелковый быт.

Шмыгнет по циновке, как тень бесплотный геккон,

И цапля в стоячей воде тростником прошуршит.

От вздоха взлетят к небесам облака мишуры —

Открыта, легка слюдяная прозрачная жизнь.

Сменяю возраст камней и тонны  жары

На денежку с дыркой, на дудочку, на колонковую кисть.

*

Перед нами осколки

хрустального замка.

Королевская дочь –

проститутка и наркоманка.

А король – алкоголик,

наследник престола – бандит.

Королева со смены вернулась

и спит.

Такова цена искристого снега,

кружев инея, звездного фейерверка.

Им босыми ногами по стеклам идти,

Им – утраченный дом, а нам – конфетти…

Путто с дельфином

Остывая к осени, Италия

Светится, как виноград в меду.

Гладиатор в кожаных сандалиях

Мерзнет у туристов на виду.

Были дни хорошие в Вероне –

Сыр, вино, а счастья ни на грош:

Не видать Джульетты на балконе,

На Ромео турок не похож

Взрослым тяжек золотистый воздух,

Липок мед, дурманит  виноград .

А ребенок в стайке рыбок звездных               

На дельфине мчится в райский сад.

*

Непрочные шаткие стены – бамбук и картон,

Дракон пучеглазый, искусственно-шелковый быт.

Шмыгнет по циновке, как тень бесплотный геккон,

И цапля в стоячей воде тростником прошуршит.

От вздоха взлетят к небесам облака мишуры —

Открыта, легка слюдяная прозрачная жизнь.

Сменяю возраст камней и тонны  жары

На денежку с дыркой, на дудочку, на колонковую кисть.

В 1909 году в Петербурге вышел новый литературно-художественный журнал «Аполлон», вокруг которого объединились творческие люди, называвшие себя символистами.  Понятие «символ» определялся ими как знак, соединяющий две реальности, два мира — земной и небесный, связь эта устанавливается только чувствами, интуитивно, а искусство — выше всех сфер человеческой деятельности. Символизм и связанное с ним течение – декаданс, — были в то время не только образом мысли, но и образом жизни. Декадентам жизнь представлялась как «пышный, но бесплодный сад», среди молодежи было модно выглядеть мрачным романтиком, искушенным в «мистическом эросе», поклоняться языческим культам, вести разгульный образ жизни, увлекаясь алкоголем и кокаином, страдать от чахотки. Идеалом женщины в стиле «декаданс» стали отрешенные, как сомнамбулы, существа с картин английского художника Габриэля Россетти — бледные, болезненные, распущенные волосы и бесформенное средневековое платье ниспадают в лирическом беспорядке, змеиная шея и красные припухшие губы вампира.

Редактор журнала, аристократичный и элегантный Сергей Маковский, настоящий эстет, делал все, чтобы «Аполлон» был стильным. Он мечтал, чтобы сотрудники являлись в редакцию в смокингах, а в качестве редакционных дам задумал пригласить балерин из кордебалета. Но мечты остались мечтами. Всему Петербургу было известно, как Маковский умеет играть женскими сердцами. Но на «папу Мако», как звали его  друзья, вдруг нашло помешательство: он увлекся женщиной, которую никто никогда не видел — поэтессой Черубиной де Габриак. Кто она такая — неизвестно. Откуда явилась — тоже. Говорят, что она наполовину француженка, наполовину — испанка. Но стихи пишет по-русски. Говорят еще, что она изумительной красоты, но никому не показывается. Стихами ее все бредили, каждый уважающий себя петербургский поэт считал своим долгом быть в нее влюбленным.  Обычно  сдержанный художник Николай Сомов перестал спать, воображая себе внешность удивительной девушки. Другие сотрудники редакции с замиранием сердца прислушивались к телефонным звонкам: не позвонит ли Черубина, не скажет ли что-нибудь своим волшебным голосом? Только одна скромная учительница Елизавета Дмитриева зло высмеивала Черубину в своих пародиях и не упускала случая поиздеваться над ее поклонниками. Читать далее »

В комнате твоей

Лунный свет да шорох.

Тихий шорох дней

Заблудился в шторах. *        

— Удачной недели! – сказал хозяин и положил на стол ключ. Он сильно преувеличил, назвав квартирой неухоженный аппендикс  длинного коридора в  запущенном четырехэтажном доме — огромная комната, от которой душ и туалет отгорожены пластиковой занавеской.  В объявлении о сдаче жилья значилось, что оно меблированное. Мебелью именовались комковатый матрас на четырех кирпичах, стул и столик производства шестидесятых годов прошлого века, замшелая одноконфорочная электроплитка и крошечный холодильник, где едва ли поместятся одновременно пакет молока и пачка творога.  За такие деньги в южном Тель-Авиве можно было бы найти трехкомнатную квартиру, но на улице Шенкин плата взимается за право жить в культовом районе израильской богемы, окно в окно с актрисой Элишевой. Адрес на визитке молодого, но преуспевающего художника Арика Зельдина должен был производить впечатление на владельцев галерей и покупателей.

Целый день Арик располагал в комнате подрамники с начатыми картинами и готовыми работами, распихивал краски и кисти по стенным шкафам, пристраивал мольберт в самом освещенном углу и к вечеру очень устал. Он повалился на матрас, который обреченно отозвался визгом ржавых пружин, и уснул. Среди ночи он проснулся оттого, что кто-то прыгал и топал над его головой, потом громко, но неразборчиво декламировал, меняя интонацию. Затем послышались гитарные переборы…  Взбешенный Арик натянул джинсы и поднялся этажом выше.

Дверь ему открыл заросший детина.

— Ты на часы смотришь хоть иногда? – зашипел Арик

— Часы? Какие часы? – рассеянно спросил тот. — Да ты не волнуйся так. Я сегодня один, стихи сам себе читаю. Шепотом.

Что теперь делать? Арик заплатил хозяину за полгода вперед, обратно тот ни шекеля не отдаст.

— Меня Семой зовут. Я поэт. Заходи, я тебе стихи свои почитаю, — парень затащил Арика в квартиру и толкнул на что-то мягкое.

Читать далее »

С глубокой древности люди приукрашивали себя, восполняя то, что, по их понятиям,  недодала им природа.  Даже самые дикие племена, сохранившие по наши дни первобытный образ жизни, имеют  представление о том, что мы  называем косметикой и модой.  Мужчины и женщины диких племен в неменьшей степени, чем люди, живущие в цивилизованных странах,  стараются придать своему телу и одежде элегантность.  Их представления об элегантности иногда удивительно совпадают с нашими, но порой  кажутся такими же дикими…

Читать далее »

Случилось ли это в действительности? Драматург и режиссер Д.Минченок утверждает, что слышал эту байку от своего учителя в киноинституте, которому, в свою очередь, ее рассказал режиссер Михаил Ромм, а в другом варианте — от дочери Ильи Эренбурга, которая слышала ее от своего отца…  Герой этой истории – знаменитый режиссер Сергей Эйзенштейн, а такие проделки были вполне в его характере.

Вскоре после окончания Второй мировой войны Сталин утвердил Большой художественный совет по делам кинематографии при ЦК партии. Обычно после обсуждения  Сталину докладывали отзыв, он сам смотрел картину и, бывало, вносил коррективы в решение худсовета. Заседали поздно вечером или  ночью. В тот раз обсуждался фильм режиссера из Баку – Тахмасиба, «Аршин мал алан». Фильм был слабый, но политически выдержанный, режиссер и актеры старались, и только за это было решено выпустить фильм на экраны.

Все уже собрались дружно голосовать, как раздался голос Эйзенштейна, обращенный к председателю — Михаилу Ромму:

— Простите, Михаил Ильич, я не согласен.

Члены худсовета повернулись в его сторону.

— Видите ли, — продолжал Эйзенштейн, — мы должны судить произведение искусства, как сказал Пушкин, по законам, которые художник над собой признает.

Позади был рабочий день, все устали и мечтали поскорее добраться до постели, а тут намечалась какая-то философская дискуссия! И было бы по поводу чего! А Эйзенштейн не унимался:

— Картина замечательная, только авторы проявили узость художественного кругозора и отошли от строгих канонов – от стиля французских порнографических открыток в Бакинском варианте начала века. Вот смотрите!

Читать далее »

Мой земляк из небольшого  города, где мы жили до переезда в Израиль, сказал мне после поездки в Америку: « Знаешь, кого я встретил в Нью-Джерси? Лену и Борю! Помнишь, того Борю, который работал в вашем институте в твоей группе?»

Как не помнить? Год мы работали вместе.

— А нет ли у тебя их номера телефона? – спросил я.

Ответил мне немолодой мужской голос. Я представился и попросил к телефону Борю. Последовала небольшая пауза, в течение которой в трубке послышалось  резкое женское восклицание, но слов разобрать было невозможно. Затем старческий голос снова произнес: «Они послали вас к черту и велели забыть этот номер». Я усмехнулся и положил трубку. Прошло двадцать пять лет. Все обиды на них у меня выветрились, даже чувство вины осталось, зато они, выходит, ничего не забыли…

В нашем институте я руководил группой, куда приняли Борю. Когда Боря впервые появился в нашем институте в начале 80-х годов, это был маленький, щуплый, сутулый и лысоватый  мужчина лет сорока. В общем, внешность самая заурядная. Зато, как оказалось, программист он был от Бога.  Был над нами  еще непосредственный начальник, которого мы за глаза называли Пашей.

Боря постоянно подсказывал мне, как лучше решить ту или иную проблему.  В течение года он ненавязчиво учил меня и самой профессии,  и отношению к ней. Без него я бы никогда  не стал  тем, кто я сейчас…

У Бори была жена Лена, которая оказалась намного моложе его, почти моя ровесница,  и дочь Марина. Лена была полная противоположность Боре – яркая, крупная громогласная женщина. Она любила накладывать на лицо слишком много блестящей  косметики, одевалась в кричащие наряды. Зимой, когда мы с ней впервые встретились, она была одета в ярко-красное пальто, на котором несколько пуговиц  висели на одной нитке, а на голове – большая красная кепка, вязанная из клочковатого мохера. Вульгарная внешность Лены почему-то не вызывала во мне неприязни к ней, наоборот, мне была очень симпатична эта яркая женщина, и я смотрел на нее как на забавную раскрашенную куклу. Она была музыкальным педагогом по фортепиано, а мне предложила научиться игре на гитаре, причем очень добросовестно со мной занималась.  Боря часто уезжал в командировки, а моя жена с сыном – к родителям. Когда Лена укладывала дочку спать, я забегал к Лене по-соседски, совсем не имея в виду никаких сексуальных намерений, отношения у нас установились почти родственные. Мы играли на гитаре, вели беседы. Оказалось, что Лена очень интересуется мистикой,  прочла на эти темы много книг. У них даже не было телевизора, так что вечера проходили в разговорах. Лена рассказала, что они с мужем – отказники, пытаются ускользнуть от внимания КГБ, переезжая из города в город. Кстати, в наш институт тоже пришло письмо из КГБ в 1-й отдел с предложением уволить Борю. Но оказалось, что он успел стать незаменимым работником, наш начальник Паша, сильно рискуя, наотрез отказался его уволить, мотивируя тем, что Боря ничего не нарушил. Читать далее »

 

 

         В Испании начала 19 века из таррагонского монастыря некий дон Винсенте бежал в Барселону и открыл там книжную лавку. Он занялся книжной торговлей вовсе не потому, что любил читать книги, любил он только деньги и обладал странным нюхом на библиографические редкости. Обычные книги он продавал не моргнув глазом, а вот с раритетами никак не мог расстаться, и если появлялся покупатель, который желал купить эту книгу, дон Винсенте изо всех сил отговаривал его. Но редкие книги с торговых полок  не убирал. Таков был этот книжный маньяк. Деньги он успешно делал на спекуляции. Вскоре его книжная торговля стала составлять местным букинистам ощутимую конкуренцию, и они образовали против дона Винсенте целый заговор – на книги из продаваемых библиотек взвинчивались цены, и ему приходилось отказываться от их покупки.  И вот однажды на аукцион была выставлена библиотека, где имелась настоящая редкость издания 1482 года. Конкуренты настолько взвинтили цену, что дону Винсенте ничего не досталось. Книга попала в руки книготорговца Патсота.

Не прошло и двух недель, как в лавке Патсота вспыхнул пожар. Лавка сгорела вместе с хозяином. Полицейские были убеждены, что пожар произошел по вине хозяина, который курил в постели. Дело ушло в архив. Но вскоре Барселона была потрясена ужасным злодеянием: на городской окраине нашли в канаве труп сельского священника, заколотого кинжалом.  А через короткое время еще одно убийство – молодой немецкий ученый. А потом – один за другим еще девять трупов, причем «почерк» убийцы совпадал. У  всех жертв было одно общее – все они были учеными. Барселонцы обвиняли в злодеяниях инквизицию, загнанную в подполье. Власти направили следствие по этому пути.  И как ни странно, этот путь привел их к дону Винсенте. Полиция рассудила, что бывший монах, бежавший из Таррагоны,  мог быть агентом инквизиции. Они произвели в его доме и лавке обыск. И действительно, среди его книг были найдена «учебная литература» для инквизиторов. Обрадованный комиссар полиции решил, что взял верный след и велел снять книгу с полки. По ошибке полицейские ухватили соседнюю книгу, которой оказалась именно та книга, которую приобрел покойный Патсот. Были найдены неоспоримые улики причастности дона Винсенте к преступлениям, он понял, что отпираться бесполезно.

Действительно, он удушил Патсота и поджег его лавку. А с сельским священником получилось вот что. Этот несчастный обнаружил в лавке дона Винсенте редкую книгу и согласился уплатить за нее неслыханную цену. Винсенте пришлось продать ее. Затем радостный священник вышел из лавки, прижимая книгу к груди, а дон Винсенте бросился за ним и стал умолять вернуть книгу. Но священник был неколебим. Препираясь, они вышли на пустынное место, дон Винсенте выхватил нож и зарезал несчастного. Дома дон Винсенте задумался: а что, если таких дотошных покупателей заманивать в другую комнату и убивать? Трупы можно заворачивать в мешок и выносить подальше от дома. Так он превратился в серийного убийцу. Судья спросил, что привело подсудимого к душегубству? «Люди смертны, рано или поздно они умрут, а хорошие книги вечны. О них я и забочусь». Преступник был убежден в правильности своих действий. На суде он держался очень спокойно и нисколько не раскаивался. Лишь раз спокойствие ему изменило. И случилось это тогда, когда адвокат начал доказывать, что книга, найденная у дона Винсенте и якобы украденная у Патсота – не одна и та же, ведь одинаковых  книг может быть несколько. И в доказательство своих слов показал парижский букинистический каталог. Но  уловки адвоката не помогли, дона Винсенте приговорили к смертной казни. И тогда он разрыдался. Судья счел этохорошим признаком, который мог бы означать раскаяние подсудимого. Но оказалось, что слезы его были вовсе не об этом: «Я – закричал дон Винсенте, — жертва чудовищной ошибки! Мой экземпляр книги – не уникум!»  С этими словами он и пошел на смерть, отказавшись от исповеди.                         По материалам Иштвана Рат-Вега

В мировой культуре  распространен сюжет, когда мужчина мечется между женой и любовницей и не может решиться, которую же из них оставить в пользу другой. Но почему, собственно, он обязан делать этот выбор? Кто постановил, что нельзя любить одновременно,  но по-разному,  нескольких женщин? Предположим, любить можно, но редкие современные женщины согласились бы на то, чтобы их муж жил на две семьи. И мужчины испокон веков считают естественным скрывать свои отношения с другими женщинами, то есть лицемерить и врать.

По природе полигамия присуща людям, но современной культурой она отвергается. Женатые мужчины редко осмеливаются открыто содержать любовницу, а тем более – не одну, потому что в глазах общества это считается неблаговидным поведением.

Читать далее »