Archive for the ‘Рассказы’ Category

В комнате твоей

Лунный свет да шорох.

Тихий шорох дней

Заблудился в шторах. *        

— Удачной недели! – сказал хозяин и положил на стол ключ. Он сильно преувеличил, назвав квартирой неухоженный аппендикс  длинного коридора в  запущенном четырехэтажном доме — огромная комната, от которой душ и туалет отгорожены пластиковой занавеской.  В объявлении о сдаче жилья значилось, что оно меблированное. Мебелью именовались комковатый матрас на четырех кирпичах, стул и столик производства шестидесятых годов прошлого века, замшелая одноконфорочная электроплитка и крошечный холодильник, где едва ли поместятся одновременно пакет молока и пачка творога.  За такие деньги в южном Тель-Авиве можно было бы найти трехкомнатную квартиру, но на улице Шенкин плата взимается за право жить в культовом районе израильской богемы, окно в окно с актрисой Элишевой. Адрес на визитке молодого, но преуспевающего художника Арика Зельдина должен был производить впечатление на владельцев галерей и покупателей.

Целый день Арик располагал в комнате подрамники с начатыми картинами и готовыми работами, распихивал краски и кисти по стенным шкафам, пристраивал мольберт в самом освещенном углу и к вечеру очень устал. Он повалился на матрас, который обреченно отозвался визгом ржавых пружин, и уснул. Среди ночи он проснулся оттого, что кто-то прыгал и топал над его головой, потом громко, но неразборчиво декламировал, меняя интонацию. Затем послышались гитарные переборы…  Взбешенный Арик натянул джинсы и поднялся этажом выше.

Дверь ему открыл заросший детина.

— Ты на часы смотришь хоть иногда? – зашипел Арик

— Часы? Какие часы? – рассеянно спросил тот. — Да ты не волнуйся так. Я сегодня один, стихи сам себе читаю. Шепотом.

Что теперь делать? Арик заплатил хозяину за полгода вперед, обратно тот ни шекеля не отдаст.

— Меня Семой зовут. Я поэт. Заходи, я тебе стихи свои почитаю, — парень затащил Арика в квартиру и толкнул на что-то мягкое.

Читать дальше »

 

 

         В Испании начала 19 века из таррагонского монастыря некий дон Винсенте бежал в Барселону и открыл там книжную лавку. Он занялся книжной торговлей вовсе не потому, что любил читать книги, любил он только деньги и обладал странным нюхом на библиографические редкости. Обычные книги он продавал не моргнув глазом, а вот с раритетами никак не мог расстаться, и если появлялся покупатель, который желал купить эту книгу, дон Винсенте изо всех сил отговаривал его. Но редкие книги с торговых полок  не убирал. Таков был этот книжный маньяк. Деньги он успешно делал на спекуляции. Вскоре его книжная торговля стала составлять местным букинистам ощутимую конкуренцию, и они образовали против дона Винсенте целый заговор – на книги из продаваемых библиотек взвинчивались цены, и ему приходилось отказываться от их покупки.  И вот однажды на аукцион была выставлена библиотека, где имелась настоящая редкость издания 1482 года. Конкуренты настолько взвинтили цену, что дону Винсенте ничего не досталось. Книга попала в руки книготорговца Патсота.

Не прошло и двух недель, как в лавке Патсота вспыхнул пожар. Лавка сгорела вместе с хозяином. Полицейские были убеждены, что пожар произошел по вине хозяина, который курил в постели. Дело ушло в архив. Но вскоре Барселона была потрясена ужасным злодеянием: на городской окраине нашли в канаве труп сельского священника, заколотого кинжалом.  А через короткое время еще одно убийство – молодой немецкий ученый. А потом – один за другим еще девять трупов, причем «почерк» убийцы совпадал. У  всех жертв было одно общее – все они были учеными. Барселонцы обвиняли в злодеяниях инквизицию, загнанную в подполье. Власти направили следствие по этому пути.  И как ни странно, этот путь привел их к дону Винсенте. Полиция рассудила, что бывший монах, бежавший из Таррагоны,  мог быть агентом инквизиции. Они произвели в его доме и лавке обыск. И действительно, среди его книг были найдена «учебная литература» для инквизиторов. Обрадованный комиссар полиции решил, что взял верный след и велел снять книгу с полки. По ошибке полицейские ухватили соседнюю книгу, которой оказалась именно та книга, которую приобрел покойный Патсот. Были найдены неоспоримые улики причастности дона Винсенте к преступлениям, он понял, что отпираться бесполезно.

Действительно, он удушил Патсота и поджег его лавку. А с сельским священником получилось вот что. Этот несчастный обнаружил в лавке дона Винсенте редкую книгу и согласился уплатить за нее неслыханную цену. Винсенте пришлось продать ее. Затем радостный священник вышел из лавки, прижимая книгу к груди, а дон Винсенте бросился за ним и стал умолять вернуть книгу. Но священник был неколебим. Препираясь, они вышли на пустынное место, дон Винсенте выхватил нож и зарезал несчастного. Дома дон Винсенте задумался: а что, если таких дотошных покупателей заманивать в другую комнату и убивать? Трупы можно заворачивать в мешок и выносить подальше от дома. Так он превратился в серийного убийцу. Судья спросил, что привело подсудимого к душегубству? «Люди смертны, рано или поздно они умрут, а хорошие книги вечны. О них я и забочусь». Преступник был убежден в правильности своих действий. На суде он держался очень спокойно и нисколько не раскаивался. Лишь раз спокойствие ему изменило. И случилось это тогда, когда адвокат начал доказывать, что книга, найденная у дона Винсенте и якобы украденная у Патсота – не одна и та же, ведь одинаковых  книг может быть несколько. И в доказательство своих слов показал парижский букинистический каталог. Но  уловки адвоката не помогли, дона Винсенте приговорили к смертной казни. И тогда он разрыдался. Судья счел этохорошим признаком, который мог бы означать раскаяние подсудимого. Но оказалось, что слезы его были вовсе не об этом: «Я – закричал дон Винсенте, — жертва чудовищной ошибки! Мой экземпляр книги – не уникум!»  С этими словами он и пошел на смерть, отказавшись от исповеди.                         По материалам Иштвана Рат-Вега

2
Ноя

Tranquillitas

   

Светлана Бломберг

На окраине эстонского города Раквере стоял двухэтажный домик. Там осенью 1928 года между оконными рамами на первом этаже лежала серая вата, посыпанная желудями и еще не совсем сухими кистями рябины, на подоконнике за стеклами высились разнокалиберные зеленоватые бутыли с латинскими наклейками. Сбоку у крыльца — металлический скребок для очистки подошв от грязи. Над дверю — ярко начищенный медный колокольчик, а еще выше — вывеска: «Apteek. Aaron Boker». В полумраке серого ноябрьского дня поблескивали за стеклами дубовых шкафов бутылочки с микстурами, тонкие резинки прижимали к ним бумажные язычки с описанием состава. Аккуратно выстроились пирамиды коробочек с таблетками и порошками. За массивной дубовой стойкой сидел розовощекий черноглазый молодой человек в белом халате — аптекарь Арон Бокер, недавний выпускник Тартуского университета. Он отламывал печать на бандероли, пытаясь не намусорить сухим сургучом, и уже почти закончил это занятие. Арон вытаскивал лист бумаги из конверта, когда отчаянно заверещал колокольчик, и в аптеку ворвалась молодая дама. Она упала на скамейку, откинула с лица вуаль и разрыдалась. Арон выронил из рук письмо и бросился к графину с водой.

— Госпожа Черногорская! — он поднес стакан к ее рту. Дама сделала несколько судорожных глотков и утерла глаза кружевным платочком. — Опять? — сочувственно спросил Арон. В ответ женщина снова затряслась в рыданиях.

— Погодите, — засуетился аптекарь, — я сейчас… у меня есть свежие валериановые капли, я их делаю по собственному рецепту, отличная вещь… Читать дальше »

Светлана Бломберг

— С 1 августа ты едешь в дом отдыха «Вызу», — сказала мне мама. Я не смела, да и не собиралась возражать, потому что и так маялась в раздумьях, чем заняться до начала первого учебного года в педагогическом институте —  школьные друзья разъехались кто куда.  Все деньги, что я заработала за месяц в городской цветочной оранжерее, мама забрала в семейный бюджет. Мы ни в чем не нуждались, но мне пришлось отдать все до копейки. Я радовалась, что уезжаю, еще и потому, что родители в очередной раз  разругались. Папа время от времени  нарушал какое-нибудь из правил,  заведенных  мамой, мама переставала  замечать папу, мне становилось его  жалко. Отцу приходилось самому себе покупать продукты, готовить и стирать, делал он это неумело, а комфорт любил, потому заранее было ясно, что мама возьмет над ним верх до следующей ссоры. На работе папа руководил отделом, где трудились одни женщины. Все они обожали и боялись папу, но дома…

Мама сложила в сумку платья и туфли, которые я дожна буду носить в доме отдыха.  Я даже не заглянула, что она туда положила: все равно ничего другого не даст.

Я  вышла из автобуса и отправилась по единственной центральной улице маленького курортного городка к зданию администрации. Немолодые люди стояли в очереди на расселение.  Прямо у регистрационного стола ко мне подлетела девушка:

« Давай вместе поселимся! А то кругом сплошные ветераны!». Ира прехала из Ленингрда в отпуск, она работала продавщицей в Доме книги.

В соседней  комнате жила пенсионерка Пирет. Бабка она была нормальная, но в первую же ночь мы с новой подругой проснулись от ее громкого храпа за стенкой, заснуть больше не могли, оделись и пошли к морю. Читать дальше »

Семен Беленький
Светлана Бломберг

— Что ты там высматриваешь? — женщина подошла к окну. У края тротуара урчала «Волга» с инвалидным знаком. Рядом с ней, опершись на трость, стоял худощавый старик.  Из-под широкополой шляпы на воротник элегантного черного пальто падали длинные седые волосы.

— Прости, Лара, надо идти, — сказал Семен.

— Что-о?! — женщина подбоченилась, отчего ее халатик распахнулся и обнажил бывшие прелести.- Знаешь что, если ты сейчас уйдешь, то никогда больше меня не увидишь!

Семен вздохнул и задернул занавеску. Старик внизу посмотрел на часы и полез в свою «Волгу». Читать дальше »

Светлана Бломберг

В середине 90-х годов 20 века в дешевой забегаловке на Литейном проспекте в Петербурге собиралась группа литературной молодежи. Большинство ее участников писали гладкие стихи, в которых не было ни одного живого чувства. Петя с редкими волосами, заплетенными в косу, поклонник восточной культуры, писал о прелестях наркотического кайфа, пятнадцатилетняя девушка Наташа, творившая под именем Фрика Клоакина, притопывая ногой в огромном солдатском ботинке, читала стихи о жутком разврате и пьянках, которым она, судя по стихам, предается каждый день. Безнадежная графоманка Света с повадками школьного комсорга была в этом обществе организующей и направляющей силой. Она именовала себя вице-президентом союза творческой молодежи. Света договорилась с директором солидного писательского клуба о совместном вечере. Когда юная длинноногая особа приходит к пятидесятилетнему мужчине и с придыханием просит: «Научите!», отказать невозможно. Читать дальше »

Читать дальше »

2
Ноя

Прощай, муха!

   

Светлана Бломберг

Сквозь замерзшее оконное стекло в комнату проник тусклый зимний рассвет, и лежавший на облезлой кушетке человек проснулся, откинул с лица ватное одеяло и огляделся, стараясь вернуть ощущение приятного сна, из которого его вырвал приступ сухого кашля. Не вставая с кушетки, он протянул руку к печке: почти совсем остыла после вчерашней топки. Вставать не хотелось, но желудок ноющей болью напоминал о своем существовании, и человек, закутавшись в одеяло, направился в кухню, смежную с прихожей – самое холодное место в старом бревенчатом доме, занесенном крепко слежавшимся снегом по самые окна. Нацедив в электрический чайник немного талой воды, человек сварил жиденький кофе, отыскал пару сухарей и вернулся к печке, плотно притворив за собой дверь. Проходя мимо магнитолы, взглянул на часы: 7.58. Он присел на корточки, нашел местную радиостанцию и стал ждать обзор новостей, который передавали каждый час. Женский голос поведал о девяти тяжелых авариях, произошедших прошлой ночью и ранним утром на Южном шоссе, в результате которых четыре человека погибли и семь получили ранения; два человека погибли в огне, не сумев выбраться из горящего дома, пожилая женщина замерзла в нескольких шагах от своего хутора… Он допил кофе и повернул ручку настройки чуть вправо – частная радиостанция предупреждала об очередной волне холода,  синоптики предсказывали сорокаградусный мороз в течение нескольких ночей. Муниципальные службы призывали экономить электроэнергию… Читать дальше »

Известный писатель, лауреат букеровской премии Герман Сергеевич Курс проснулся в своей квартире на Бармалеевой улице в Петербурге. Настойчиво дребезжал дверной звонок. Герман пошарил рукой на тумбочке рядом с собой, нащупал мобильный телефон и поднес его к глазам. 10 часов утра. Курс опустил ноги, тапок не нашел и пошлепал в прихожую босиком, на ходу натягивая шелковый халат на обильно-волосатый торс. В дверном глазке он разглядел молодую девушку.

— Кто там? – спросил Курс таким хриплым голосом, что сам удивился.

— Я Тоня. Тоня Андреева.

— Э.., вы к кому?

— К вам, Герман Сергеевич.

Курс открыл дверь на ширину дверной цепочки:

— Чем обязан?

— Ну как же! Вы же меня приголасили на 10 часов.

Герман отчаянно пошарил по закоулкам памяти, натыкаясь на что угодно, только не на имя Тоня. Тем не менее, он снял цепочку и впустил девушку в прихожую. Читать дальше »

23
Окт

Массовка

   

Было время, когда я вставала по утрам с радостью: мне предстояло идти на любимую работу — в библиотеку  еврейской школы, в этой же школе учился в третьем классе мой сын Славик.

Прибалтийская республика, получив самостоятельность, вернула еврейской общине  здание школы, построенное в начале 20 века. Летом записали учеников во все 12 классов, директор Женя Лерман подобрал учителей. Из Израиля прислали книги и учебники. И я с увлечением принялась за чтение этих книг, изготовление стендов и организацию книжных выставок.

Директору Жене было немного за тридцать. Года три назад он, до того обычный советский журналист,  начал интересоваться еврейскими традициями и историей, стал ходить в синагогу, носить кипу. Обаятельного, улыбчивого директора очень любили дети, он установил в школе такое правило: взрослых работников школы называть только по имени, никаких отчеств, даже для директора.

Читать дальше »